Продолжение. Начало Предыдущее Вскоре после встреч с Ильей и Саломеей Юнгу приснилось: «Небо, но оно походило на море. Его покрывали не облака, а бурые комья земли, между которыми просвечивала голубизна морской воды, но эта вода была небом. Вдруг откуда-то справа ко мне подлетело крылатое существо — старик с рогами быка. В руках у него была связка ключей, один из них он держал так, будто собирался открывать замок. Окрас его крыльев напоминал крылья зимородка». И «тогда же» (тут синхрония) доктор нашел в своем саду мертвого зимородка, редкую птицу в окрестностях Цюриха. «Я был потрясен этим, на первый взгляд, случайным совпадением. Птица умерла незадолго до того, как я ее нашел, — дня за два или за три; никаких внешних повреждений у нее не обнаружилось». Юнг тогда не понял, кто именно явился ему, просто зарисовал крылатого старика. А между тем это был Филемон, который «стал развитием и продолжением Ильи-пророка» и привнес в фантазии аналитика «некое египетско-эллинское настроение с оттенком гностицизма». В «Красной книге» появление Филемона обусловлено внутренней логикой развития видений, в которых Юнг встречается с длинной вереницей персонажей (большую часть этих встреч я опускаю) и в конце второй части книги сам приходит к Филемону (глава 21 «Маг»). Почему? Обращу внимание лишь на два обстоятельства. Первое: в какой-то момент Юнг получает магический жезл в форме змеи (черный), с которым не знает, что делать (глава 19 «Дар магии»). И второе: он видит, как черная змея обвилась вокруг креста (что напоминает финальную сцену ), вползла в тело распятого и выползла из его рта белой (глава 20 «Путь креста»). Это видение побуждает Юнга к размышлениям о разнице между знаком и символом. И к пониманию символа как магического слова: «Символ — это слово, исходящее изо рта, которое не просто произносится, но вырастает из глубин самого себя как слово силы и великой нужды и нежданно оказывается на языке. Это поразительное и, может быть, кажущееся иррациональным слово, но оно опознается как символ, ибо чуждо сознательному разумению. Если человек принимает символ, то как будто открывается дверь, ведущая в новое пространство, о существовании которого раньше не знали». И дальше: «Символ нельзя ни выдумать, ни найти: он становится. Его становление подобно становлению человеческой жизни в лоне... Но если глубины зачали, символ вырастает сам и рождается из разума, как подобает Богу». И вот еще: «Новорожденное дитя растет быстро, если я принимаю его. И сразу же становится моим колесничим». Тут естественна ассоциация с вечным возвращением (архетипа): «Душа человечества подобна великому колесу зодиака, катящемуся своим путем. Все, что поднимается в постоянном движении снизу вверх, уже было. Нет части колеса, которая бы не возвращалась… Но смысл не в вечном возвращении того же самого, а в особенностях этого возвращающегося творения в каждое данное время». И в связи с этим проблема: «Но как мне создать моего колесничего? Или я хочу быть своим собственным колесничим?» Как раз в «хотении» и кроется подвох: кто во мне хочет и кто мною правит? Вот, скажем, человек получил магический жезл или, там, колесницу жизни, а дальше?.. «Я могу управлять собой только при помощи воли и намерения. Но воля и намерение лишь часть меня. Поэтому они недостаточны для выражения моей целостности. Намерение это то, что я могу предвидеть, а воля — стремление к предвиденной цели. Но где мне найти цель? Я беру ее из того, что мне известно сейчас. Так я помещаю настоящее на место будущего. Таким способом, однако же, я не могу достичь будущего, я искусственно продуцирую постоянное настоящее… Так я перекрываю прогресс жизни. Но как я могу быть собственным колесничим без воли и намерения? Мудрый не хочет быть колесничим, поскольку знает, что воля и намерение, конечно, достигают цели, но мешают становлению будущего». В этих рассуждениях нетрудно узнать то, что со временем Юнг сформулирует в своей парадоксальной теории самости. Пока это только наброски: «Будущее растет из меня; я его не создаю, и все-таки создаю, хотя и — не осознанно и не намеренно, а скорее против воли и намерения. Если я хочу создать будущее, я действую против своего будущего. И если я не хочу его создавать, то опять-таки»… Ну и так далее. Именно для разрешения подобного рода жизненных парадоксов и нужна современному человеку магия (а не для того, чтобы принуждать судьбу). Юнг много размышлял о том, как найти путь, который невозможно выдумать, и понял только, что надо искать учителя. Потому и отправился в далекую страну, где жил Филемон со своею Бавкидой. Еще в детстве при чтении «Фауста» Карла задела история этих двух стариков, мешавших фаустовским преобразованиям природы и потому сожженных Мефистофелем в их хижине (сразу после этого Фауст ослеп и остановил мгновение, то есть — умер). Пройдут годы, и Юнг напишет на стене своей башни в Боллингене: «Святилище Филемона, Фаусту раскаяние». Но это все фаустовского человека. А у Овидия история Филемона с Бавкидой иная: они приняли странствующих Юпитера и Меркурия, предложили богам последнего гуся и потому были спасены от потопа, а по смерти превращены в дуб и липу, растущие из одного корня. Это архетипическая пара: Утнапишти с женой, Аврам и Сарра, гоголевские Старосветские помещики, булгаковские Мастер и Маргарита — суть Филемоны и Бавкиды, живущие вне потока рождений (см. ). И вот к такой паре является молодой (относительно) ученый по имени Карл. Его первые впечатления: Филемон, «вероятно, был магом лишь по профессии, а теперь, похоже, на пенсии, удалился от дел. Его страстность и творческий импульс иссякли, и теперь он наслаждается заслуженным отдыхом, ни на что не способный, как и всякий старик, разве что — сажать тюльпаны и поливать свой маленький сад. Магический жезл лежит в буфете»… Растительная жизнь. А магия? Вот: «Он все еще бормочет кое-какие магические заклинания для исцеления порченного скота за толику денег или подношение для кухни. Но неизвестно, верны ли эти заклинания и понимает ли он их смысл». Типичный взгляд цивилизованного человека на мага. Примерно так и другой знаменитый Карл поначалу смотрел на будущего учителя. Просто хотел получить от него информацию о травах для своей диссертации: «Как я понимаю, вы много знаете о растениях, сэр?» А вот и начало исследования, заполнение опросных листов: «Как ты называл свою мать?» Ответ мага: «Я называл ее мама». Примерно через год (21 июня 1961) после первой их встречи (дух Юнга, умершего 6 июня, еще витает над землей) дон Хуан спросит Карлоса Кастанеду: «Как ты думаешь, мы с тобой равны?» И тот ответит: «Конечно». А в книге «Путешествие в Икстлан» пояснит: «В действительности, я оказывал снисхождение. Я чувствовал к нему очень большое тепло, несмотря на то, что временами я просто не знал, что с ним делать. И все же я держал в уголке своего сознания — хотя никогда и не сказал этого вслух — веру в то, что я, студент университета, человек цивилизованного западного мира, выше, чем индеец». И вот на такое великодушие дон Хуан отвечает: «Нет, мы не равны. Я охотник и воин, а ты — паразит». Карл в шоке. Филемон тоже обламывал своего Карла, но мягче. Юнг просит рассказать о магии. Маг, естественно, отвечает, что рассказывать нечего. Дальше длинные препирательства… Пришелец напорист, и слабоумный старик вроде начинает поддаваться: — Что ты хочешь услышать? — Я просто жду, что ты что-нибудь скажешь. — А если ничего не скажу? — Ну, тогда я буду думать, что Филемон хитрый лис, которому явно есть чему меня научить. — И таким образом ты уже кое-что знаешь о магии. — Надо подумать. Это несколько неожиданно. Я считал магию чем-то иным. — Это только показывает, как ты мало знаешь о ней… — То, что я знаю сейчас, в сущности, негативно. — И вот ты уже осознал вторую важную вещь. Прежде всего ты должен знать, что магия — это отрицание всего, что можно знать… — Отрицание всего, что можно знать? Я думаю, ты имеешь в виду, что магию нельзя познать, так? Это выше моего понимания. — И это третье, что ты должен отметить как важнейшее: тебе нечего понимать. — Признаться, это ново и странно. В магии нечего понимать? — Именно. Магия — это как раз то, что ускользает от понимания. Смысл речений старца дойдет до Юнга позднее, когда он начнет комментировать эту встречу. Вот, собственно: «Ошибочно считать, что есть магические практики, которым можно научиться. Магию понять нельзя. Понять можно только то, что согласуется с разумом. Магия согласуется с неразумием, которое не понять. Мир согласуется не только с разумом, но и с неразумием». Интересно сравнить это с учением дона Хуана. Кастанеда обобщает посылки учителя так: «Для мага реальность, или тот мир, который мы все знаем, является только описанием». И поясняет, что взрослые непрерывно описывают ребенку окружающее (внушают картинку), и в результате он начинает воспринимать мир ровно так, как он был описан. С этого момента ребенок становится «членом» (общества). Социальная подоплека превращения в «члены» ясна: люди — коллективные существа. Чтобы жить в среде себе подобных, надо иметь общее для всех представление о мире (пусть и условное). Мы должны видеть мир одинаково, чтобы понимать друг друга. «Членство» как раз обеспечивает одинаковое понимание. Но именно это и есть то, что люди называют разумностью. Социальный аспект разумности просматривается, например, в устройстве термина «сознание» (в европейских языках это слово, по сути, калька с латинского сonscientia, что значит — «осведомленность», «сообщники», «соглашение», «сознание», «совесть»). Со-знание (сon-scientia) — это одинаковое знание общей для всех условной (одинаково описанной) реальности. И точно так же устроено слово «консенсус», только тут — общее чувствование, со-чувствие. В «Путешествии в Икстлан» можно прочесть: «Реальность мира, который мы знаем, считается настолько сама собой разумеющейся, что основное положение магии, состоящее в том, что наша реальность является просто одним из многих описаний, едва ли может быть принято всерьез». Действительно, трудно, оставаясь в рамках общепринятой картины мира («описания»), принять всерьез мысль, что мир можно воспринимать не только так, как это привычно с детства, но и как-то иначе. Чтобы принять это, надо четко понимать: «На нашем пути нужен не только разум, но и неразумие. Это различие произвольно и зависит от уровня постижения. Но можно быть уверенным, что большая часть мира ускользает от нашего понимания… Часть непостижимого, однако, только сейчас непостижима, а завтра может оказаться в согласии с разумом. Но пока ее не понимают, она остается неразумной. В той мере, в какой непостижимое согласуется с разумом, о нем вполне можно думать; но в той мере, в какой оно неразумно, нужны магические практики, чтобы открыть его». Это говорит Юнг. Как видим, он не отвергает рациональной картины мира. Зачем отвергать? Для повседневной жизни вполне достаточно рационального описания. Но стоит пойти чуть глубже, как появится то, что не вписывается в общепринятую картину. И этим можно воспользоваться. Как? Юнг объясняет: «Практика магии состоит в деланье непонятного понятным непостижимым способом. Магический путь не произволение, ведь так он был бы понятным, он возникает из непостижимых оснований. Кроме того, неверно говорить об основаниях, ведь основания согласуются с разумом. Также нельзя говорить о безосновательности, поскольку едва ли можно сказать об этом что-то еще. Магический путь возникает сам из себя». В книге «Колесо времени» (представляющей собой обзор книг об учении дона Хуана) Кастанеда рассказывает, что в период писания «Путешествия в Икстлан» старый индеец поставил перед ним, в частности,&nbs
Места силы. Шаманские экскурсы. Карл Юнг. Магия Филемона
Места силы. Шаманские экскурсы. Карл Юнг. Магия Филемона
Комментариев нет:
Отправить комментарий